Осень

Одинокие капли дождя стекали по стеклу, оставляя след тонких линий, словно ноты беззвучных мелодий, насыщая внутреннюю тоску.
Дорога вилась серым полотном сквозь пейзажи раскинутых полей и холмов, переходящих друг в друга, словно застывшие огромные волны, с выгоревшей травой последним жарким солнцем лета.

Деревья мелькали каскадом, различных оттенков и форм, играя токката наступающей осени.
Длинные тени дополняли контраст на окутанном ковре из листьев.

Воздух стал холоднее, глубже и пропитался отдалённо запахами будущей зимы.

Она

Она молчала и смотрела с грустью. Сжимая его руку, поднесла к своей щеке. Ведя медленно, но с дрожью, вдыхала запах ладони, опуская веки. Прикосновение, как память о телесной жажде былого.

Каждый вдох пронизывал пространство тишиной, в которой громко кричала любовь и боль. Стены окрасились в серый цвет, а свет из окон стал тусклым.

Её отчаяние укрыло всё вокруг, сладкий мусс из страсти и досады кипел внутри, без слов, и только воздух, замирая во мгновении.

Он

Он сорвался. Крепко держал руль и мчался по автостраде. Лицо, скулы, ярый взгляд. Периодически взмахивая жестами, ругал, кричал, ведя долгий самостоятельный спор.

Непрерывно крутилась последняя сцена. Злость, ревность, любовь, взрыв мыслей. Каток волнений закручивал сознание.

Путь во мгле стелился тёмной полосой под светом фар. Вода устремлялась в стороны мелкими ручейками. Чем дальше от города, тем быстрее стало угасать внутреннее давление.

Тяжесть уходила вместе с ливнем, и в глазах появились слезы. Он остановился, замер, ощущал своё сильное чувство, которое охватило его снова.

Дорога

Он, она, машина. Это первая долгая поездка. Он аккуратен в речах, она насторожена и улыбчива. Бабочки витают в их словах. Вокруг беспечная радость. За окном расстилаются пейзажи в утреннем солнце.

Лёгкая беседа о прошлом, истории, мнения. Личные границы соблюдены и даже не взяты. Спустя время диалог цепким крючком задевает что-то, априори принципиальное, позицию жизни. Спор и даже обиды от непонимания, как можно так думать.

Обочина. Молчание. Спокойный разговор, уступки…

…Серпантин повёл средь бескрайних гор, луга, усыпанные цветами и сочной травой, горизонт встречает резким синим небом. Желания рассеяли все невзгоды, внутри много тепла, любимый взор, рука в руке.

Он нежен, она довольна и счастлива. Любовь сильнее.

Любовь

Как прекрасно её наполнение в венах, дрожь по коже, мягкость пальцев. Поглощаешь, тонешь и не можешь напиться.

Даже без химии поцелуев, точно знаешь её по первому виду, улавливаешь, как она проникает с простой симпатии. Разрешаешь ей немного завладеть собой, пустить в разум красок и яркости.

Словно давно забытый мотив играет вокруг. Хочется слышать и слушать, смотреть и видеть, насыщаться полностью и полно. Увлекать друг другом время и пространство, забыть обо всём и всех.

Руки трогают любовь, а голос приятен. Запах во всех вещах и предметах, вдыхаешь глубоко и без присутствия. Лёгкость заполняет всё: действия, дела, мысли.

Отправляешься в путешествие разных берегов.

Дождь

Тихая улица располагала своей пустотой, фонари картинно отражались длинными параллелями на мокрой дорожке. Мелкая морось создавала атмосферу спокойствия.

Она блуждала неторопливым шагом, обходя лужи и разглядывая в них своё небо. Город наполнился мнимой тишиной и исчезла суматошная беготня. Изредка проезжали авто, шум которых вместе с очертаниями растворялись в лёгком тумане.

Почему-то эта погода давала ей сил и большое умиротворение, ощущение единственной в этом огромном мире, который будто бы замер на время. Её мысли перестали атаковать навязчивыми волнами, приходило понимание чувств и происходящего. Сердце благостно звучало в такт всему.

Она остановилась и закрыла глаза, мелкие холодные капли касались её лица, тушь кривыми отрезками спускалась по щекам. Она улыбалась и вдыхала влажный воздух. Раскрыв ладони кверху, трогала окутанный дождь.

«Так гораздо лучше! — думала она, понимая, что происходящее неизбежно. — Ситуации, слова и мысли, которые уже не исправить, они в прошлом!»

Чувства менялись вместе с настроением в течение дня, заставляли её быть странной, слабой или ненавистной, игривой или расчётливой. Сила, которая влияла на суждения и действия, всё бурлило и переплеталось, но отступило вмиг.

«Почему так?! — всплывал вопрос в её сознании. — Почему люди друг друга не понимают? Любят и не понимают друг друга? Ломают хрупкий мир любви, отвергают дар не случайности. Сущее эго каждого, которое правит судьбами отношений и жизнями людей. Почему?»

С трудными мыслями она принимала большую часть себя и произошедшее ранее.

«Да! Да! Так гораздо лучше!» — вскрикнула она в серое небо. В груди полыхал жар, радость озарила изнутри. Она засмеялась и весело побежала по лужам, делая шаг в центр каждой, чтобы огромные брызги разлетались вместе с её смехом.

Музыка

В его голове часто играла та самая мелодия, с которой он ассоциировал определённые воспоминания. Странная штука память, она хранит выборочно и живо некие отрывки, как калейдоскоп, без предварительного умысла и договорённости. Нет окружающего фона, но можно вспомнить запах и голос.

Через воспоминания приходят конкретные фрагменты жизни: как кусочки действий, слов, виды или сразу всё, как цельная картинка одним фотоколлажем. Музыка открывает этот собственный ящик Пандоры. И только те гаммы звуков, которые сознание, как вязальная машинка, вплетает в богатство памяти.

В его наушниках часто играет подборка песен, найденный Грааль лучшей формулы для души. Каждая уникальна и не надоедает спустя несколько лет. Прослушивая снова и снова, он окунался в тот день, в те же эмоции.

Он видел её лицо, улыбку, как она смеётся, смотрит на него, бежит по пёстрому цветочному полю в лучах июньского солнца, и белоснежные кудри развеваются ветром.

Голос

Она хотела услышать его вновь, но внутреннее сопротивление блокировало порывы. Суматошно ходила по комнате, плакала или смеялась, разговаривала сама с собой. Было невыносимо ждать, что-то делать, надеяться или думать.

Усевшись на полу, одной рукой обняв колени, периодично проверяла телефон в надежде увидеть статус «в сети», словно он здесь и сейчас.

Его голос для неё казался таким особенным, всё, что он говорил, — завораживало. Закрыв глаза, она получала удовольствие от слов и улетала куда-то далеко. Тембр и характер произношений рисовали в воображении нежную улыбку и пристальный взгляд.

Надеялась, что, даже когда постареет, его магия будет той же.

Необходимость

В его квартире каждый предмет имел своё предназначение. Всё было логично, убрано и сложено, если что-то нужно, оно всегда на своём месте. Простое пространство без лишнего. Бесполезное продавал, отдавал или выкидывал. Обрывал эти связи с неодушевлённым накопленным ранее. Ему нравилось иметь в своём распоряжении только самое необходимое.

«Мне кажется, что тут никто не живёт! Ты снимаешь эту квартиру специально и где-то есть другая жизнь?!» — заявляла она, приходя каждый раз к нему. Она чувствовала себя немного неуютно и не по-домашнему, отсутствовало то, чем люди окружают себя, когда живут, всё пусто и одиноко. Но с лёгкостью принимала это, так как любила порядок.

Он удивлялся её расточительности и отношению к вещам в бесконечной погоне за модой и мимолётными тенденциями, даже иногда обманчивыми. Огромный гардероб всевозможной одежды разных лет, типов, оттенков и сезонности, всё было вперемешку. Закрученная копна тканей была словно шкафный монстр со свешенными рукавами наружу.

Она носила только что-то свежее и то, что было сейчас в согласии с ней, порывом и ярким отображением внутреннего мира. При смене наряда она лихо закидывала в шифоньер или просто бросала: на стул, стол или пол.

«Некогда тратить свою жизнь на бессмысленное! Нагружать себя такими сложностями! Если хочется жить, любить и дышать жизнью!» — говорила она ему с улыбкой и смехом, скидывая каждый раз куда попало своё платье. Разбросанные вещи её нисколько не отягощали или как-то тревожили, это был её образ жизни, её внутренняя река.

Он спокойно мог всё убрать, сложить и распределить. Расставить по нужным местам: по цвету, размеру и ещё какой-то организованной системе общих характеристик. Без упрёков или каких-то слов, всё молча. Наводя порядок, он получал удовольствие, как бы выполняя внутреннюю миссию души, смысла в хаосе всего, мелкой частички хорошего в огромном деле.

«Порядок в мыслях, порядок во всём! Но делать нужно от обратного!» — так ему говорил когда-то случайный престарелый собеседник. Суть этих мыслей он понял спустя много лет. И считал это необходимостью жизни.

Каталог

Одиночество проело её изнутри полностью. Эта бесконечная тоска и тяжёлые мысли накапливали грусть и сложные эмоции. Ей казалось, что она уже настолько стара, и мало кто обращает на неё внимание. Разглядывая себя в зеркало, она видела огонь в своих глазах, но почему-то его не видели другие.

Знакомства на улицах ушли былью, и мало кто может просто подойти заговорить. Да и это её сильно настораживало: «Как так подойди, он точно нормальный?!»

Постоянный поиск в сервисах знакомств, подобно перелистыванию каталога с кроссовками, где каждый выбирает цвет, размер, качество и стоимость. Люди превратились в товар с картинками, где за один вечер можно по фотографии подобрать то, что тебе точно нужно. Каждая явка подобна примерке: «Уже ношенный!», «Дорого!», «Вообще не мой фасон!»

За один день она могла с лёгкостью совершить несколько свиданий, выпить кофе, какао — и уже знатно устать. Ничего не цепляет! Образы совершенно не соответствуют представлению, полученный «товар» идёт в отказ!

После большой череды быстрых встреч она мгновенно видела насквозь каждый типаж, всё, как средняя температура по палате, было понятно: кто, где и почему. Одинаковые фразы, бестолковые беседы, глупые шутки, нецензурные выпады, всё утомило. Она неохотно отвечала, удаляла и блокировала.

Одиночество ело планомерно по-прежнему. Улеглась на пол и смотрела долго в потолок, разговаривая сама с собой и со всевышним: с просьбами, слезами и криками.

Сигнал сообщения прервал её молитвы. «Ты помнишь, какое оно, море? Сильные лазурные волны шумно накатывают на берег, свежий морской бриз и крики чаек. Солнце плавно рисует закат…» — написал незнакомец первым.

Ресницы

На её руках нежным рисунком вились цветы, отображая любимых людей в символах на коже. Это больше чем память, это философия преданности. Изысканным видом читались странные надписи на ногах, подчёркивая её стиль, тонкость и дань моде. «Левая! Правая!» — подшучивал он при удобном случае.

Губы были сделаны в лучших домашних мастерских, имели почти естественную форму и казались ей очень чувственными. Пышные густые ресницы, подобно куклам из СССР. Он представлял: «Если её наклонить, то глаза закроются, а поднять — откроются с характерным звуком «Ма-ма!» или рёвом медведя, в зависимости какой пищик».

С её рассказов про ресницы он воображал странную картину. «Полгорода уставших женщин по предварительной записи в несколько месяцев спешат в ночь к лучшему мастеру. В темной комнате, где только свет от индивидуальных ламп и вращающихся теней вентилятора, располагаются жертвы на нескольких столах из нержавеющей стали. Мастер, одетый в чёрный халат с белым фартуком, подобно сеансёру в шахматном турнире, поочерёдно клеит каждую».

Тарологи, астрологи, гастрологи, сексологи и многие другие перемешались в её каждодневной рутине совершенствования духа. «Нужно быть в гармонии с собой и своим я!» — говорила она ему на вопрос «зачем?».

Для людей, чуждых её внутреннему миру и в позиции конкуренции соперничества, она выглядела странной и слегка отстающей от моды. Подруги же были словно с одной фабрики: сходство лиц, мимики и умных речей.

Он мог продолжительно сдержано улыбаться и делать глуповатый вид в таком обществе. Сродни плохой актёрской игре, но с удовольствием участвовал в её жизненной прерии.

Бирюза

Небольшое уютное кафе с запахом ароматной выпечки, витрина всевозможных десертов, вкуснейший кофе. Приглушённый свет, на стенах неоновые вывески с остроумными фразами, удобные места, лёгкий шум бесед.

Он опаздывал и не спешил, беспечным шагом шёл вдоль высоких многоэтажек с разноцветными окнами, случайные прохожие, множество машин. Сквозь проспект тянулся последними лучами закат. Он не придавал особого значения этой встрече, в потоке знакомств потерял смысл. Она первая предложила встретиться сегодня, бесконечные переписки портили возможность и желание.

В его руках была одинокая красивая роза. Жест скромной романтики и внимания. Возле заведения под ярким светом вырисовывалсся её силуэт. Пышные светлые волосы, лёгкая улыбка, скромная магия.

Этот первый мгновенный взгляд, ясные глаза бирюзового цвета, глубокий свет бесконечного моря души. Насколько всё понятно стало.

«Ты мне нравишься!» — сказал первое, что осознал. Словно девочка из соседнего класса, за которой тайком воздыхал, девушка бойкой компании, весёлая преданная сокурсница, подружка на случайной свадьбе. Все те памятные симпатии жизни соединились воедино, он знал её всегда.

Она была простая и понятная, естественная и приятная. От неё исходило затягивающее тепло любви. Милая беседа и рассказы унесли несколько часов встречи.

«Мы ещё увидимся?» — спросила она на прощание.

Напор

Он наслаждался ей, нравилось всё. Находил новые проявления, которые давно искал. Восхищался трудолюбием и заинтересованностью жизни. Бирюзовый взгляд и голос сводили с ума, даже когда врознь, представлял.

Их стремления были обоюдными: чередующиеся долгие звонки, весёлые разговоры, откровенные шутки, обсуждения, всё крутилось с утра до ночи. Она могла слушать его часами, теряла контроль, постоянно думала о нём. Для неё он казался тем славным парнем юности, которого не хватало всегда.

В своём порыве они поглощали друг друга без остатка. Ежедневные сладкие вечера, безмерное влечение и жажда. Любовь, которую так давно ждали оба, забытая весна.

«Стоп! Нельзя так быстро! Одумайся!» — говорила она себе в миг и сразу тонула в нём. Его внутренняя сила и напористость сносили последние мысли, и, чтобы не испортить всё, она попросила: «Не торопи меня!»

Опыт

В её весёлых разговорах периодически всплывали истории прошлых отношений, опыт любви. Без оговорок, а просто повествование впечатлений. Она смотрела и ждала реакцию, он с лёгкостью внимал и не напрягался, задавал вопросы, вёл диалог.

Ему было очень интересно узнать частичку пути, какой дорогой шла, что испытывала и приобрела в результате. С другой стороны, после первой же истории можно было смело развернуться и уйти прочь, забыв всё, как сон. Но он слушал и удивлялся, словно это пересказ сюжета фильма.

Все действия разворачивались различными сценариями, где в итоге был один и тот же финал.

«Все козлы!» — вскрикнула она однажды с грустью и злостью в глазах.
«Тоже?» — спросил.
«Ты ещё нет!» — задумчиво посмотрела.

Он жалел её в душе, что она, такая глупая девчонка, в поиске жизни попадала в события, а с другой стороны, — «Какая дура!» — приговаривал, отворачиваясь в сторону.

Он любил её и смотрел сквозь, не собиралась картинка реальности. Не видел даже каких-то особенностей тела, ему всё казалось прекрасным и натуральным, её же собственные формы нервировали часто.

Обособленная простота и искренность манеры покорила его окончательно, он был подписан её любовью.

Лучшее

Он сразу понял, что видит её в последний раз, по особому взгляду, бирюза выдавала полностью, со всей подноготной. В её образе мира основой преобладал расчёт, которому научилась со временем, всё должно было быть для чего-то и почему-то.

Не могла она любить по-настоящему, чисто и открыто, всё лёгкая игра влюблённости, только первичное удовольствие, далее отречение и прыжок. Совершенно не понимала мужчин, сказывалось детство без отца, но обречённо искала всю жизнь.

Все отношения умещала в воображаемый журнал, каждый размещался по общим критериям в своей группе, имел уровень, статус и взвешенную оценку. Из всех прошлых и активных контактов выделяла особо значимые по общим высоким показателям, дорожила ими и периодически обновляла доступность.

Он изначально выбивался из всей когорты упорядоченных индивидуумов, и чем больше она его узнавала, тем сложнее было внести его в свою систему. Не собирался пазл. «Необычный персонаж!» — удивлялась и не могла осознать, для чего он нужен. Интуитивно отнесла в список перспективных, но оставила его как запасной вариант. Мальчик в карманчике, всегда можно достать и поиграть на потом.

Всё чувствовала, только ресурс, выгода. Готова идти даже в прошлые связи слов и наивных обещаний. Он же не давал пьянящих фантазий, светлых надежд, был ответственен, приземлён и прост.

В глазах наливались слезы, не горечь и печаль, а сожаление за ушедшими тёплыми эмоциями. Он обнял её.

«Плачь! Поплачь!» — смотрел в её бесконечно красивые глаза, которые искал всегда. Успокоив её, отпустил.

Закат

Лёгкий ветер порывом осыпал их лицо песчинками. Дроблёные камни и ракушки мерно падали сквозь пальцы. Берег ещё не остыл от жаркого дня. Море, словно после трудной работы, утихает. Бриз наполнен радостью и счастьем, медленно поглощаешь и питаешь.

Солнце грациозно опускается, наливаясь тёплыми оттенками пламени. Полоса облаков вдали приглашает в свой вечерний танец. Вокруг торжествует неповторимый красивый закат.

Ещё чуть-чуть, и оно коснулось воды. Последние лучи, как барабанная дробь в ожидании финала. Тонкий край уходит, вокруг воцарилась тишина, и только волны нежно шумят.

День закончен.

Потеря

День, когда сообщили, что мы теперь другое государство, помню как сейчас. Туманный декабрь девяносто первого, по дороге со школы на здании комиссионного магазина встречал ранее незнакомый двухцветный флаг.

В беседах взрослых звучало новое слово страны, вокруг обсуждения, чувство обречённости, многие не понимали и не принимали. Казалось, что пришло неизвестное далёко, о котором хором пели под алым знаменем в актовом зале.

Как дети большой семьи, при распаде остались с тем, с кем сказали, без собственного выбора, любви и привязанности. «Как же так, а мы? Ведь жили вместе, дружно, в огромной стране, гостили, ценили и строили общее. А теперь?» Пустота окружила души и умы миллионов людей с родиной в сердце на долгие годы.

Из окон слесарской мастерской видна дорога к проходной предприятия. Каждое утро тянется редкая вереница неспешных тёмных силуэтов. Чем ближе к турникету, на уставших лицах просыпается улыбка, грустные глаза дают блеск и глубокое ожидание радости.

Работа — единственная отдушина людей, вымученных восьмилетней войной. Беспрерывные бомбардировки, отсутствие света, воды, газа, продуктов — всё крепко сдавило сильные характеры, но не сломило.

Выросшее поколение войны научилось по звуку определять тип, расстояние и опасность прилётов. Из круга близких знакомых в живых осталось десятая часть. Старшие же постарели сильно.

Сковавшее терпение, усталость, боль.

Сборы

После утреннего дождя прояснилось небо, солнце по-весеннему устремилось в окна жёлтыми лучами, осветило игру пыли над дощатым полом, контрастом показало чертежи, стопки бумаг, столы, инструменты.

Дежурство двадцать второго февраля, обед, звонок по внутреннему. «Миша! Обзвони всех коллег, кроме пенсионеров, — хриплым голосом сообщил начальник. — Собираемся на военкомате, с собой еды на несколько дней и мыльно-рыльные принадлежности».

Вдумчиво, размеренно, внутренне собранно. Волнение мелкой искрой ощущалось в груди, но спокойно сообщил всем, упаковал своё.

Дома пустые стены, полная тишина, некому проводить, обнять в дорогу, фотографии родителей из чешского серванта улыбкой посмотрели мне вслед закрытой двери.

Тёплая погода сопровождала всю пешую, редкие ручьи и лужи пересекали путь, а родные улицы будто оглядывались молча в спину, донося эхом взрывы низкой волной.

Из военкомата разворачивали на центральный клуб района. Сталинская архитектура, аллеи парка, клёны, спящие аттракционы счастливого советского детства. Сигаретный дым густо окутывал парней и мужчин, взволнованные взгляды женщин, пронзающие слёзы детей, минорный фон.

Вечером автобус, рядом друг Димка, хороший человек, сидим молча, слушаем разговоры ребят, дорожная тряска взбадривает, на горизонте в тяжёлых облаках тонет яркое солнце, освещая последними рыжими лучами салон.

— На сборы, наверное, как в прошлый раз, на пару недель, — смотря в пол, промолвил Дима.

Прибыли затемно, голоса, толпы людей, разрозненный свет фар и мельтешение ног, бесчисленные силуэты, многие частично в форме.

Очередь быстро, оперативно: зимнюю, летнюю, берцы, мешок, чашка, ложка, котелок, каска. Надел всё, что выдали, и своё, максимально утеплился.

Ночью нарастающий холодный дождь пробрал насквозь, обсуждения и весёлые разговоры на картонках сменились тишиной и редким кашлем.

Ранним утром на построении определили кого куда, разбили по ротам, батальонам и взводам. Сформированным группам выдали в ангаре инвентарь: пилы, лопаты, топоры.

Диму и пять человек с нашей работы определили в одно отделение, шестого парнишку нам дали с другого города, он периодически бегал к своим, напрягал отсутствием.

Многие с предприятия из разных служб попали в наш батальон, бывшие начальники, слесари и инженеры теперь стали равны.

Время от времени проводили построения, проверяли, считали, перегруппировали, предлагали, кто кем будет: снайпер, стрелок, пулемётчик.

Полевая кухня днём накормила вкуснейшей перловой кашей с тушёнкой, хотя мне казалось, что у многих такая же в голове.

Расположились в ангаре, с Димой держались рядом. Заготовленную поросль, коряги, поддоны, да и всё, что смогли найти, жгли в обособленные костры, грелись. С предприятия привезли провизию долгого хранения и рулон утеплителя. Мостились к огню кучно — кто сидя, кто лёжа: рассказы под чаёк, истории из жизни.

Ночь, вооружение: автоматы, пулемёты, Диме — гранатомёт, мне чехол для переноски выстрелов. Большинство не держали в руках огнестрельное, знающие подсказали, как пользоваться, разбирать-собирать, чистить.

Пять дней мы узнавали себя по-другому, характеры человеческих закрома, бывших коллег и неслучайных судеб настраивались на общий лад.

— Построение! С вещами! Личные отдельно! — командный голос отправил колонны на погрузку в автобусы.

Прибыли на вокзал, старинный город, крупный железнодорожный узел, восемь лет назад тут шли ожесточённые бои, нанесён значительный разгром противнику.

Упорядоченная посадка в вагоны, движения выстроенных солдат, настроение дороги, улыбки, шутки, лёгкий смех. Выдали коробки пайков. «Берегите сухое!» — рекомендация старших.

Тронулись! С этого момента понял свой невозвратный путь, определённая грусть насыщала мысли.

Задумчивые взгляды ребят, сосредоточенные, устремлённые вдаль, будто окутали всё пространство, перекрывая шум вагона. Плацкарт заполнял тёплый свет, ритмично мелькая между столбов и деревьев, закат тонкой линией разделил вдали горизонт широких полей и холодного неба.

Юг

Череда долгих стоянок и странные названия, голоса станций, ожидающие и спешащие люди. Внутренний мужской стресс просил сладкого и сигарет, по общим сборам средств и пожеланий старший выполнил роль курьера.

В пути смогли отмыться и выбриться от недельного слоя, кто без личного набора, комплексно докупал через посыльных.

Тесное знакомство и приколы скрепляли, дружески подбадривали.

Прибыли, пустая местность, старые советские казармы. Разместились по максимуму тесно, сдвинули кровати, растопили печь, паёк на горячую, тепло и вкусно.

Утром построение, зарядка. Вафельные полотенца распустили на ленты, повязки — «свой», и погрузились ехать.

Плотно сидим на лавках, по бортам и между, встряска, из щели брезента свет как лазер пыли равномерно проходит по каждому, заглядывая лично.

Старый аэропорт, раскинутое сухое поле, глубокая тишина пронизана холодным ветром. Неведомость бытия плодило вопросы: «Куда? Когда?»

Ночь провели в диспетчерской вышке, набились в дальнюю мелкую комнату, дружно надышали. Уставшие, и есть простывшие, температура, кашель.

На следующий день в поле по отделениям принялись сооружать блиндажи. С территории пускали в ход всё, что нашли: покрышки, листы, металл, дрова.

Здорово обустроились — и на пятый день смена позиции, населённый пункт, клуб. Теперь есть свет и тепло, расположились везде: сцена, кулисы, зал. Вокруг здания частично окопы, блиндажи. Регулярные наряды, охрана.

Командный состав — военные, а мы обычные пацаны с предприятий: шахтёры, железнодорожники, газовики, военной специальности нет. Из душевных призваний кто стал медиком, кто поваром. Ребята по ходу учились всему. Готовили на костре макароны или крупы с тушёнкой. В определённое время обед, завтрак и ужин. Чай или кофе даже между — для согрева. Сухпайками уже почти не питались, нормально кормили.

Возили в поле на обучение, показали и рассказали, как заряжать, стрелять. После выдали патроны, боекомплект. Собрал заряды в подсумок, теперь постоянная ноша.

Часть наших ребят (по шесть-семь человек) начали забирать на блокпосты по трассе. Самостоятельно обустраивать всё: окопы, блиндажи, круглосуточное дежурство.

В начале марта морозы держались здорово, хорошо, что надел свою одежду, а ребята в том, что выдали. Многие несерьезно отнеслись и умудрились не то что одежду оставить при сдаче личных вещей, но и деньги, ключи, паспорта.

На клубе наконец-то организовали баню, бытовка на колесах, набирали воду в бак с краником, грели и купались. Ранее маленьким кипятильником вскипятишь воду в котелке, чашке, кружке, либо высокой банке из-под тушёнки, или в цинке из-под патронов, разбавишь водой, чтобы теплая была, и где-то там как-то помылся-обмылся, и с куском зеркала выбрился как смог.

«Поскорей бы всё это закончилось, вернуться домой», — нагнетали меня мысли. Чем больше мы там находились, тем сильнее скучал по обычному быту, домашней еде, нормальным условиям: поспать в кровати, побыть в тепле, под крышей, не в холодном поле под открытым небом.

— Домой приедешь, что первым делом будешь делать? — спросил Дима.
— Сразу побегу в магазин, наберу колбасы классной и выпить!
— Нормально! — согласительно кивнул.

К чему привыкли каждый день, кажется обыденным, об этом даже не думаешь, тут этому всему понимаешь цену.

Линия

Через месяц нас переместили на первую линию к вражеской стороне, вокруг пшеничные поля, длинные окопы.

В потемках построят, распределят: «Ширина… глубина… Копать туда!» На семь человек каждому по определённому куску. Пару штыков чернозём хороший, потом очень плотная глина, как камень, первую ночь одними лопатами, на следующую дорабатывали топорами и сапёрками.

Но на одном месте долго не задерживали, постоянно перемещали, привезут куда-то, только расположимся, окопы и блиндажи оборудуем — и в другое место перебрасывают.

Мороз держался ещё, повара приносили термосы с горячим чаем, потихонечку пили, согреться, вылезать нельзя, не перемешаться. В нескольких километрах зарево, взрывы, разводы по небу.

Спали мало, наутро нужно побриться, покушать и на построение. Между завтраком и обедом несколько часов вздремнуть, после обеда разные работы: мешки с песком набивать, укрепления делать.

Ночами в окопе обязательная светомаскировка, где-то выкопаешь нишу, чашечку вскипятишь горючим, сидишь вдвоём-втроём, пьешь чай или напиток с набора. Смотришь вверх, а там глубокое полотно мерцающих огней, бесконечное небо настолько огромно, ведешь линии, вспоминаешь себя ребёнком, как отец рассказывал о звёздах, показывал Медведицу, словно разговаривает с тобой.

Помню, делает розетку в квартире, зовёт меня, мелкого, объясняет всё. И как играли на кортах в теннис, как ездили велосипедами на песчаный карьер, там классно, вода голубая. Как-то заблудились, свернули не там, выехали на возвышенность, а он сбоку дальше, смотрим удивленно. «Ну ты Сусанин! Привел!» — смеётся отец.

Чаще вспоминаю запахи родного дома. На кухне уютно, каждый предмет с историей, знаешь всё на ощупь, представляешь, как мать или отец держали в руках, словно касаешься их через время и предмет.

В окно родной двор, раскидистая ива, доносятся крики из детства и зовут тебя обедать, а дома встречает родная улыбка: «Как там, что?» Пока переодеваешься, умываешься, она уже быстро на стол что-то, и садился кушать, вкусно готовила.

Она всегда меня ждала, была рада. Мама — это самые теплые воспоминания, только хорошее. Мог прийти в любой момент, поговорить, поделиться, получить совет.

Эх, не представляю, как бы они себя чувствовали, если были бы живы — где я, что со мной?

Пост

По мере продвижения вдоль трассы всё больше ребят забирали на блокпосты, в один момент нас также вызвали.

Обычно сами оборудовали места, а тут повезло: попали на готовый, неглубокий, крыша из веток, шёл дождь, и всё текло, находишься полусогнутый в луже.

Круглосуточно на посту дежурило шесть человек, распределили по часам: два часа на дороге, час отдыха и заготовка дров. Предыдущие хозяева буржуйку оставили, кусок бочки с какой-то трубой, можно греться.

Еду привозили в военных термосах — не всегда, но более-менее хорошая. С сигаретами туго было, как некурящему повезло, остальным проблема. Личных телефонов нет, связывались с родственниками только через командиров в определённое время.

На дороге останавливали машины для досмотра. С местными не контактировали. Старшее поколение нормально реагировало, даже предлагали домашнюю утварь, строго — брать нельзя, не рисковали. Молодёжь, пацаны, те, конечно, на нас смотрели двояко, могли в спину некультурно вякнуть.

Люди целыми организованными колоннами выезжали, машины с наклейками «Дети», кто-то ехал в одну сторону, кто-то в другую, кому куда, а мы коридоры.

Пошли дожди, за два часа промокнешь весь, а между дежурствами всего два часа, невозможно обсушиться, забирали в клуб, там пушка большая на топливе, меняли на полдня либо сутки, сушились, высушивались, потом обратно.

Прачки особо не было, форма одна и та же, как-то застирывали, находили свободный момент, в цинке воду согрели — и мылом. За два часа постирать, поспать, себя в порядок привести и дрова приготовить. А ещё привезут покушать, а ты только сменился, хочешь — либо ешь, либо иди спать, всё успеть нужно.

Посты менялись, добавлялись, по мере продвижения дальше уходили новые посты организовывать, дежурить. Долго не держали, пробыл месяц, так сказать, отдохнул — сменился, чередовали всех.

Когда вернулся, сильно похудел, жёсткий график, сна хорошего нет, постоянно нужно что-то делать, а основное — пост, круглосуточно находиться, останавливать, смотреть машины. Командование чётко следило, проверяло внешний вид соответственный: выбритый, чистый, стоять не как бомж.

Лето

После поста заселили в бывший пансионат, там тоже охрана периметра, дежурство по ночам и днём, наряды, служба, но после всех этих землянок — комнаты, кровати, душевые, столовая, лето, берег водохранилища, пляж, скупаться можно вечером после шести, а иногда даже днём.

Вспомнил лагерь детства: солнце, вода, бесконечная радость и смех, синие губы, дрожь и плескаться. Первая любовь, дискотеки, поцелуи…

Тут, конечно, условия получше: стиральная машина, созваниваться с родными, посылки из дома — порошки, бритвы, носки, трусы, чай, кофе нормальный, конфеты, колбасы, даже сало передавали, заворачивали по-особенному, чтобы не портилось. Некоторые мамаши умудрялись котлеты с картошкой передать, потом ищешь, где воняет, в куче посылок.

Изначально с ребятами из предприятия договорились держаться рядом, распределять всё и прочее, но появилось разногласие, отпочкование. Показали свою сущность, кто есть кто на самом деле, на что способен и горазд. «Друг за друга! Буду — не забуду!» — есть возможность пригреться, получше условия — втихаря.

С Димкой пытались максимально вместе, но меня отправили за продуктами с бригадой, пока ездил, его забрали на другую позицию, так и расстались.

Фронт продвигался далее, составили списки, кого куда, привезли на позицию, другой батальон, ротация. Меняют по очереди, побыли одни, сменили, потом другие.

Труба

Населённый пункт, самостоятельное расположение, первая линия.

Высадили с одного края позиции, три поста и блиндажи без крыши. Открытая местность, пристреляно, постоянные обстрелы, гранатомёты, танки, дроны.

Кто поблизости, быстро позанимал крайние, от предыдущих там остались лежанки и матрасы. Мне досталось относительно далеко, под трассой, между двумя разноуровневыми полями, длинная водосточная труба из бетонных колодцев, метров пятнадцать длиной, перемещаться, конечно, согнутым, диаметр больше метра, но в итоге получилось самое безопасное место.

Чужой спальник, видимо, быстро собирался, готовые лежанки, одеяла, обустроился.

После пары прилётов переселилось двое, потом один, ещё один пришёл, и ещё, пять человек из двенадцати. Обходили аккуратно друг друга, лежали в очередь.

Нас двенадцать человек мобилизованных, рядом стояли контрактники, курировали нас. Пришёл один в первый же день. «Кто что может?» — «Ничего…» — «Вы взаимозаменяемые должны быть! С автомата, пулемёта, гранатомёта! С любого вооружения!» Согласованно со всеми в определённое время нас обучали и устраивали стрельбы.

Кухня была вырыта отдельно, предыдущие ребята обустроили. Готовили днём, провизию привозили раз в пять дней. Воду привозили через день. Набирали в пятилитровые баклажки, днём на солнце нагревалась, а вечером в кустах быстро обмывались, стирались, сушились.

На передке основное, удобно тебе, необязательно бритым, самое главное, чтобы ты просто адекватен был, готовый в любой момент.

Но мы следили за собой, необязательно по форме, футболка и штаны закатить, не в берцах, а кроссовки из посылок.

При выходе из трубы сделали насыпь, круглосуточный наблюдательный пост, наготове гранатомёт, автомат, рожки запасные, сигнальные ракеты, рация.

— Мы тут как живая сигнализация. Тут все смертники. Начнём отстреливаться, на других позициях услышат, что, стрельба, значит, попёрли. Они же не будут предупреждать. Вот постоянно в режиме ожидания.

Враг

Через месяц сменили на пансионат, дежурство, но в конце сентября вернули снова на соседнюю позицию.

Первого октября, ближе к обеду, началось наступление врага. Сильная артподготовка, плотно поливали из всего. Находились в лесополосе, недалеко от трубы, блиндаж, двое.

Место пристрелянное, регулярные прилёты, бывает, снарядов двадцать — и всё, тишина, а тут два часа не прекращалось, вокруг пыль, осколки.

Заскакивают пацаны:
— Что вы тут сидите? Наступление идёт! Вам что, никто ничего не сказал?

Артобстрел послабее, интенсивность упала, по наступающей технике выпустили все гранаты, остались автоматы. «Отступать!» Небольшими группами по десять человек двинулись в сторону тыла.

Огромные раскинутые поля несобранной пшеницы, местами выжженные. Жарко, тяжело всё нести, сначала вещи побросали, потом броники. Первый в колонне: «Ёлки-палки, лепестки под ногами! Как мы так прошли, слава богу, никто не наступил!» Передохнули и далее на вторую линию, там наши на танках.

Все попрыгали на броню, уже отъезжают, отстаю, последний шёл, бегу, чтобы запрыгнуть, выбегаю на дорогу, и возле меня попадает прилёт.

Отбрасывает в сторону, кепка зависла в воздухе и упала ровно, меня как сдуло.

Пытаюсь встать, падаю, ботинок разорван, кровь, на ногу не встать.

Все уехали, никого.

На посту второй линии оказалось, дежурили двое в блиндаже, оттащили меня с дороги на обочину и обратно спрятались.

«Всё, хана, тут и останусь. Не думал, что жизнь так закончится. Мало. Жил, трудился. Друзья, знакомые, родственники. И всё, вот попал. Прощаюсь…»

Пыльным шлейфом по полю враскачку ехал гражданский зерновоз, ребята со второго батальона эвакуировали раненых. Остановились возле: «Кого тут эвакуировать?» Из блиндажа: «Какого? Тут уже никого не осталось. Всё, уже всё!»

Лежу на обочине, стоят рядом и не видят меня. Подымаю руку из последних: «Эй, мужики, меня…» Скинули борт, приподняли вдвоём — и в кузов. Рукой коснулся спины, кровь, осколок прошиб.

По пути ещё троих подобрали раненых, медик колол обезболивающее, тело окутала боль. По гладким листам металла кидает на ухабах в стороны. Кто кричал, кто стонал, кто-то молча. Пацан медик рядом сидел, пытался поддерживать, указания давал: «Ты крупный, выживешь!»

По дороге собрали ещё шесть человек, последним закинули Димку без сознания, в его руке крепко сжатое письмо, радужный пони и детский почерк кривыми буковками: «Папочка». Несколько кидков машины, и его рука расслабилась, жирной змейкой ко мне потекла бурая густая кровь, его тело покинула жизнь.

Он не сможет больше увидеть её снова маленькой, его принцессу, смеяться и бегать в догонялки, играть во дворе, проводить в школу, выпускной, институт, свадьба, маленький чудесный внук. Он навсегда останется в её памяти любимым папочкой.

Госпиталь

Привезли в госпиталь, подвал какого-то здания, сделали рентген, осмотр, отправили на операцию. Прооперировали, потом с одного госпиталя в другой, третий и за несколько дней бортом самолёта в главный.

Решили вопросы по спине, животу, кишечнику. Подняли, начало заживать.

Перевезли в другой госпиталь с ногой, основная травма, чистка, спицы, пересадка тканей, сначала решали ампутировать, но оставили.

Волонтёры — молодцы: приносили необходимое, помогали. Сильные мужчины, воины постепенно принимали себя сегодняшнего, ограниченность, закрытость, внутренние переживания.

Часто вспоминал Димку, помню тот день, когда мы первый раз познакомились. Далёкое мелкое детство, но в памяти всё цветное и теплое. «Давай дружить!» — первые слова.

Сколько дней и лет, проведённых в дворовой жизни, намотанных километров на велосипедах, ставки, рыбалка, стройки, шахты. Различные истории и ситуаций, даже игры на грани, как это было опасно, вспоминая спустя годы.

Прекрасно, когда человек тебя понимает. Мы ссорились и мирились, дрались и сходились, защищали друг друга, учили жизни себя, как это понимаем.

Взросление — и в разные пути, но ты всегда оставался самым первым другом.

Твои увлечения жечь жизнь и пробовать все что можно никогда не отворачивали тебя, ты всегда оставался настоящим.

Помню последнюю встречу, твои слова: «Дай я тебя обниму! Будь счастлив!» — и больше никогда, ты знал.

Спустя время ты пришёл во сне в наглаженных брюках, таких же, как твоя мать отправляла тебя в школу, белая рубашка. Ты сидел на краю деревянного ящика, в котором лежали шкуры побитых собак. Молча обнял и ушёл навсегда. Спи спокойно, друг.

Дома ли я уже, рядом, но мысленно нет, ещё в процессе. Когда закончу все дела, буду спокоен, наступит мир, тогда вернёмся все домой.

Автобус

Старый советский автобус плавно плывет по дороге, темные занавески, сквозь блеклое стекло мелькают тени, пустые улицы, маленькие дома. Поздняя весна, пасмурно, солнце еще не встало, вдалеке наливается рассвет.

На сиденьях уставшие силуэты, тишина и отсутствие речи, только редкий металлический звон. Невольно ловишь взгляд, без эмоций, тяжелый и пустой. Беспрерывно смотрит, словно монотонная низкая нота. Без вопросов и какой-то цели, глаза шахтерского труда.

Качнувшись сильно на большой яме, автобус перетрусил все свои детали с характерным звуком и туманом из пыли. Из окон вперебежку зачередовались лучи света от фонарных столбов.

На остановке вошла смена, разговор и громкий смех, улыбки на все золотые зубы. Самый активный ведет историю с большим энтузиазмом, эмоциональной краской и матом, машет руками, в кулаке сетка с тормозком, обёрнутым газетой. Атмосфера наполнилась каким-то необъяснимым праздником, невольно лезла улыбка от изложений и череды шуток. Чем ближе к шахте, тем темп и сочность остроты юмора нарастала.

Прибыли. Распахнуты двери, и весь хохот-шум вытекает к проходной.

Роба

Серая, темная, из грубой плотной ткани, характерный запах прачечной, стирают с ДБ. Помню, в детстве отец приносил это средство в стеклянной банке, используют при бурении шпуров в проходке, отлично смачивает угольную пыль. Мы делали из него жидкость для мыльных пузырей, это были самые лучшие, большие и радужные.

Мотаешь на автомате портянки и удивляешься, нужно в определенной последовательности, иначе слезет, и привет мозоли, а шагать прилично нужно. Первый раз в шестнадцать лет показал мне старый шахтер, как надо крутить, сразу запомнил, ловко он утянул, удобно было.

Сапоги со стертым краем, счесанный нос, будто кто-то ходил не один десяток километров. Позже оказалось, что подошва правого, да и левого, здорово пропускают воду. Мало комфорта от ходьбы с мокрым нутром.

Размер всего комплекта одежды не будет впору, не магазин, подбирают из того что есть. Штаны великоваты, лишнее в сапог, ширину поясом подхватим, а там же и коногонка будет, и поправляешь всю дорогу одно с другим.

Ствол

Тяжелая железная дверь, воздух порывом бьет в лицо, одинокая лампа дневного света мерцает редкими вспышками, рельсовый путь обрывается. Четыре сигнала от стволового, и в проеме заметно устремляется вверх стальной трос.

Смена кучно ждет в сторонке своей очереди, разговоры, суета возле окошка табельщицы. Клеть плавно остановилась на уровне, слышны голоса, безликие лица, все слилось в одной гамме. По одному оперативно выходят черные люди, лишь белые глаза и зубы.

Клетевой дает рукой команду на погрузку, собирает жетоны, плотно упаковываемся, засов, четыре сигнала, спуск. Холодные металлические листы и свежий поток воздуха пробирают. Темно, шум поверхности исчез, только звуки конструкции при движении. В луче от коногонки видно капёж воды и видимое ощущение скорости по мелькающим блокам ствола.

В душе тревожно, вниз полкилометра, вспоминаешь истории по ТБ о падении. В тесноте начинается диалог двух людей, один с подколками и шуточными оборотами сыплет последовательно вопросы. Ведя беседу хорошего настроения, ярко и с матами, выразительно льется речь от оппонента. Всеобщий смех.

Из темноты появляется зеленоватый свет, медленно останавливаемся, сигнал, засов, выходим. Ярко освещено, сквозняк. Вагонетки пустые и с лесом, крепи и оборудование. По штреку упорядоченная паутина из кабельных линий. По-над стенкой в ряд пускатели, гул сухой подстанции. Повсюду усыпана инертная пыль. Рельсы и высокие бетонные арки. Временная мнимая свобода светлого пространства успокаивает и приглашает в путь.

Путь

Перед дверью нас дружно обогнали несколько человек, со словами: «Скорей! Будете вразвалку идти — пешком пойдете!» Вокруг облако инертной пыли из-под ног, лучи коногонок. По мере усаживания в вагонетки огни гаснут, много свободных мест, темно.

Холодное сидение, пронизывающий воздух, тихий шум диалогов, тронулись. По пути разглядываю состояние крепи, обводнение, обвалы. Прикрываю свет ладонью, смотрю лица, отраженно сверкают глаза. Монотонная тряска усыпляет.

Рука по плечу, суматошные лучи, прибыли. Дружно направляемся за всеми, можно идти, не задумываясь. Под ногами также толстый слой инертной пыли.

Наклонный штрек, глубина больше километра, огромный барабан лебедки с намотанным тросом спускает и подымает необходимые грузы дальше. Садимся в козу, кабина вагона, сигнал, поехали. Идем плавно, уже удобно, можно вздремнуть.

Освещенная площадка разбудила за несколько метров до остановки. Далее местный аттракцион — Баба-яга. Подземная канатная дорога наподобие горнолыжных. Подвешенный трос, закрепленная изогнутая труба, доска, подножки. Нужно ловко прыгнуть, держаться и расслабиться. Приятное качение вниз. Местами можно прошагать из-за провисания. Попадаются скрипучие и ритм отбивающие ролики, механическая музыка. Текут обильные ручьи, порья, водопады.

Уклон сменился горизонтом, вдалеке свет, умело встаем. Переходим через несколько выработок, река по колено, плывем по доскам и рельсам, в стороне вагонетки с грузом. По пути несколько вентиляционных ляд, под ногами утрамбованные черные холмы, местами лужи, скрытые налетом пыли, можно знатно нырнуть в яму.

«Зайдем попить?!» — поступило предложение. Слева ответвление, тупик. В конце стоит оглушающий шум. Из кровли в вагонетку потоком льется прозрачная, очень вкусная вода, трудно напиться.

Далее длинная дорога вниз по откаточному штреку, справа ленточный конвейер, под ногами зыбучее месиво. От потоков сапоги окончательно промокли. Местами крепи сильно опустились, пролазим. Воздуха мало, жарко, пыльно. Каждым вдохом пытаешься дышать глубже.

Лава. Вот оно сердце шахты, кормилица. Глубина километр. Мощные механизированные крепи, рештаки, заваленные углем, комбайн спит в ожидании смены. В забое молчит тело земли, пауза продвижения участка.

Шашки

Уткнувшись светом, каждый одиноко сидит в закутке. Смена ест, тишина, только шелест газет. Кто первый справился, мостится поудобней. «Тихий час, — пошутил один, укладываясь на доску, — пятнадцать минут меня не тревожить», — добавил.

Сон тут протекает по-особенному, быстро и крепко, после ощущение бодрости, словно спал несколько часов. Гасишь свет, и перед глазами ничего, всматриваешься в черноту. Полнейшая тишина, слышно, как кровь пульсирует по венам и шум в ушах.

«Куда собрался? На исходящую иди!» — прозвучал голос из темноты проходящему мимо с газетой в руках. «Я не туда…» — ответил веселым тоном, шелестя газетой и укладывая ее в карман. «Знаем мы вас, потом дыши вашим…» — пробурчал исходный. «С собой забирай!» — насмешливо добавил с другой стороны. «Как молодой!» — добавил третий. По выработке прошел групповой легкий смех.

«А что за молодой?» — спросил еще кто-то. «Да был у нас случай… Устроился один пацан, приставили его к бригадиру, сказали, слушай его, от него ни на шаг. Первый спуск, поел тормозок, подходит и спрашивает: „Где в туалет по-большому?“ Тот дай да приколись, говорит: „Тормозок брал, газета осталась, вот в нее аккуратно заверни и наверху выкинешь. Что мы тут дышать будет твоим? Все так делают!“».

Тихий смех расходится по сторонам, заинтригованный голос: «И что?» «Сходил, приходит так скромно, мы улыбаемся неявно. Бригадир аккуратно спрашивает: „Где добро?“ Тот отвечает: „В газете, в пакете, в кармане“. „Молодец! Наверху выкинешь“, — добавил бригадир».

Смех уже рывками, но ждут финального аккорда. «Как смена закончилась, пошли на ствол, он сел в клеть, а бригадир по связи попросил пост охраны наверху, говорит: „Едет пацан, номер такой-то, в кармане аммониевые шашки!“ И бросил трубку».

Рокот ржания окутал все пространство. Спустя несколько минут голос с придыханием от смеха спрашивает: «И чем закончилось?» «Да чем?! Бригадиру выговор и больше никого из молодых ему, а паренек уволился сразу». «А наверху чем закончилось?» «Да там его встретили, спрашивают: „Что везешь?“ Он: „Ничего…“ „Показывай“. „Не покажу!“ „Показывай, говорят!“ В общем, достали они его шашки…»

Штрек

С усилиями вверх, сапоги скользят по жиже и ручьям, мало воздуха, жарко. Уходим вправо по уклону, через несколько дверей старый участок, он погашен и забутован, но есть выработки для дегазации. Где-то там находится оставшийся промежуточный распределительный пункт, питающий лаву.

Вентиляционная ляда поддается с трудом, после открытия поток моментально вносит тело и закрывает за собой. Хлопок, пыль, свист воздуха. Лучом осветил направление. Брошенная выработка, просевшие крепи, пробитые затяжки. Много труда и сил оставили люди, километр под землей, черное золото…

По мере продвижения высота становится заметно ниже, местами нужно на присядках. Спереди рамы вросли полностью, тысячи тысяч тонн сверху, Донбасс давит. Зам улегся и пополз проверить возможность: «Можно! Дальше расширяется!» «Может, назад?» «Нужно! Мы не были там почти два месяца, надо глянуть состояние пускателей, какие живые и не эксплуатируются, потом переместить их. Все будет хорошо!» «Ладно, идем!»

Полз за ним в полуметре, наклоняя набок голову и сняв лампу с каски. Большие штаны вылезли из сапог, роба надулась потоком воздуха, по спине пронизывает холод. Десять метров, где расширение непонятно, назад даже посмотреть невозможно, мелкий штыб сечет лицо.

Зам остановился, что-то непрерывно кричит, мне видно только ноги, трудно разобрать речь. Отполз, вижу, торчит острый кусок породы и упирается ему в спину. Подполз максимально близко, крикнул: «Помолчи! Тебя порода держит, не суетись, попробую подвинуть, а ты вперед иди!» Медленно отодвинул в сторону его самоспасатель: «Давай выдыхай, и спокойно, без суеты!» Поправил свою батарею, самоспасатель на бок, перед глазами этот острый кусок. Последний узкий участок западни, медленно вперед!

Зам что-то бормотал, разглядывая электрохозяйство. Здорово потрепали шахтеры все на медь, не тронули только работающее под напряжением, остальное вразброс, покореженные внутренности, пустые оболочки. «Куда эта дверь?» — спросил я. «Это еще на старее лаву, ниже идет, заброшена давно». «Схожу посмотрю!» «Внутрь не ходи! С краю…»

Самое глубокое место на шахте, больше километра, части рам нету, обвалы, оголившаяся кровля, воздух стоит полностью, дальше нельзя, возможно, газовый мешок, метан, вдох — и труп. Под ногами на фоне черного бархатного ковра красивым блеском сверкнул кусок угля. «Пойдем-ка со мной! Вряд-ли когда-то так глубоко заберусь».

На-гора

Все что нужно — сделано. На-гора!

Баба-яга молчит, на помосте сидит человек. Из блока шахтной связи фон сети, нет реакции на кнопку. «Не работает! Ремонт сухой, до конца смены!» — посветил и спокойно сказал. Некогда, надо успеть на ЦПП до реверса струи, там ждет электрослесарь.

Вверх через поток холодной реки, сапоги мокрые напрочь, портянки стоптаны в пласт. Еще рывок, и на площадке уклона. Людские вагоны отцеплены, грузы доставляют, идти запрещено. «Мне нужно вверх!» «Иди на наклонный! В карете поедешь?!» — смеется слесарь. «Только никому! Аттракцион со всеми удобствами!» — догнал меня фразой зам.

Грузовая вагонетка, куски породы, железки, разместились. «Подымай осторожно! Ответственный груз…» — по АГС сказал слесарь. «Понял!» — прозвучал ответ. Сигнал, и медленно едем вверх, вывороченные секции, торчат глыбы. «Почему так повело?» «Трос оборвало, вагонетка улетела и побила, слесарь погиб…» Глаза расширил от удивления, вот согласился.

«Добрый день, господа!» — насмешливо приветствовал человек с добрым лицом на погрузке. Далее на ленте можно немного отдохнуть. В пустой промежуток среди породы прыгнул зам и улегся, через метров двадцать и я. Длинная, качает из стороны в сторону, периодами перекосы и просадки. Музыкальные ролики, каждый поет свой ритм, массажируя позвонки.

Длинный сигнал, остановились, ждем. Через пятнадцать минут мимо нас проходит группа людей. «Что разлеглись? Пешком пошли! Ремонт на распреде!» Вклинились в длинную змейку шагающих лучей.

Станция, пустой путь, лавочки заняты, беседы, кто-то спит. «Через пару часов будет…» — услышал среди речи. Многие двинули по ленточному, я по откаточному, если кто будет ехать, подберет. Дорога вела быстро и легко, ровный горизонт, навстречу свежая струя, рамы в рядочек, местами посыпана инертная пыль.

Неожиданно впереди обвал, голоса и свет. Увидев меня, заворчали и принялись шустро двигаться. «Добрый!» — среди всех поздоровался один в ответ. Не любят белые каски шахтеры… После обвала путь прервал на ответвление, распредпункт или ЦПП, сейчас не понять, одни остовы и части старых масляных ячеек. Тут когда-то был отец, что-то подключал, ремонтировал… Посмотрел, потрогал и двинулся до руддвора.

Реверс

На руддворе много людей, голоса, обсуждения, шутки. «Догнал? Думал, ты заблудился. На-гора?» — с улыбкой спросил зам. «Нет, мне нужно на промежуточный!»

Погрузились в клеть, усталость наполнила тело, радостное ощущение подъема притуплено, надо сделать еще дела. Плавно остановились на уровне площадки, старый довоенный горизонт, тусклый свет, маленький руддвор, тишина.

За дверью водоотлив и далее ЦПП, компактно рядком размещены высоковольтные ячейки в небольшой бетонной выработке. Возле сухой на лавке спит водяной, рядом сидит электрослесарь. «Целый час тебя жду!» «Да отключено все было, пешком добирался по основному». «Скоро реверс, пойдем отключать и проверим все».

По согласованному времени и подтверждению с диспетчером отключаем подземное напряжение шахты, шесть тысяч вольт, остается только свет в руддворах. Слесарь проверяет защиты, систему автоматического резерва, выкатывает и смотрит внутри. Дошла очередь до проверки состояния изоляторов. Вводную можно проверить только два раза в год, совмещают как раз с реверсом в шахте, по календарю праздник, выходной.

Сидя напротив меня, сверху на оболочке, откручивает закипевшие болты, ведем разговоры о разном. Крышку в сторону, светит на изоляторы. «Идеально! Да, эти мы меняли пару месяцев назад. Закрываем!»

Громкий хлопок, вспышка, вокруг в момент разошлись тонкие молнии в разные стороны, выработка осветилась в ярко-белый свет, его отбросило со страшной силой в противоположную сторону. Тишина, в глазах бесконечный зайчик, ничего не видно. «А-а-а!» — стоном.

По звуку подошел ближе на ощупь. Он весь скован, без движений, повторял: «Рука! Рука!» Ослепление стало отпускать. Склонившись над ним, взял за каменное плечо, перевернул на спину, потрогал руку. «Все на месте! Слышишь?!» «Я не чувствую ничего!» — повторял безудержно. Стал разминать его мышцы, правая рука бездвижно прижата к груди, левой пытается ее отодвинуть. Спустя несколько минут спазм отпустил, но вид был как надутая желтая резиновая перчатка с торчащими пальцами.

В душе очень тревожно, череда беспрерывных мыслей, адреналин бил плотно. «Как так?! Старый осел, не проверил напругу!» «Ты открутил вводной отсек, слышишь, вводной, ты ошибся!» «Это хорошо, что провел возле изолятора, а не тронул его рукой! Сгорел бы полностью! А так стрельнуло по воздуху!» «Все, хватит проверок, сиди отдыхай! День рождения у тебя сегодня!»

Закрутил и направился в руддвор, успокоиться, посмотреть старый горизонт. Штрек уходил с уклоном вниз, секции рам стоят не везде, но нет просадки, крепкая кровля. Под ногами идеальный бархат из пыли с легким переливом и блеском от света. Впереди очень давно заброшенное направление, тут кипела шахтная жизнь, люди шутили, трудились, оставляли жизни. Очень тревожно на душе, и идти желания нет.

В момент стало очень тихо, остановилась струя, полнейшая тишина. Направился ближе к стволу. Да, воздух стал! Сейчас будет реверс. Шум из глубины нарастал непрерывно несущейся волной, становился сильнее и громче. В одно мгновение звук и поток воздуха с пылью с огромной скоростью перед глазами устремились вверх по стволу. Быстрое облако окутало меня вмиг. Закрыл глаза рукой и замер, нечем даже вздохнуть. Ощущение будто из-под земли выпустили нечто, оно несется наружу.

Глаза

Ожидание, конец смены, многие с грустными и уставшими лицами, живчики сбиваются в группу, яро шутят, что-то обсуждают. Их энтузиазм бодрости поражает. Есть особые молчуны, которые, словно хищники, ловят очередную клеть.

Грузимся, прессуемся как можно больше, очень плотно, руку не поднять и не повернуться, еще и еще, подпирают бодро оставшиеся. «Выдыхай давай!» — толчком вламываются последние. Сигнал, поехали вверх, по стволу мелькают бетонные секции, дивной змейкой вьется силовой кабель, капеж воды.

В душе очень необычное ощущение, которое испытываешь только тут, когда подымаешься из-под земли. Все едут тихо, никто ничего не говорит, отсутствуют улыбки и мимика, однотонные черные силуэты и сверкающие отблеском глаза в темноте.

Глаза, которые пришли на шахту в шестнадцать лет пацаном, и, проработав всю свою жизнь, стоят напротив меня дедом, пытающимся через взгляд донести тягость каждого дня, скупую мужскую боль, которая преодолевается через шутки и огромную сплоченную дружбу. Крайняя, бутылёк, тормозок, отпуск, свадьба, дни рождения, все праздники жизни переплетены между трудными днями, сменами и жизнями парней, оставшихся там навсегда. Глаза с черным вокруг, не отмытые до конца, как символ этого труда, бесконечных сил и оптимизма жизни.

Замедлили скорость, плавно подымаемся, сверху через копер виден свет, небо вызывает радость и самостоятельную улыбку. Очень быстро выходим, молчаливо встречает следующая смена, гуськом на улицу курить, на свежий воздух.

Солнечно и тепло, щебечут птицы, яркие белоснежные облака, запах кустов сирени.

Шахта.