Потеря

День, когда сообщили, что мы теперь другое государство, помню как сейчас. Туманный декабрь девяносто первого, по дороге со школы на здании комиссионного магазина встречал ранее незнакомый двухцветный флаг.

В беседах взрослых звучало новое слово страны, вокруг обсуждения, чувство обречённости, многие не понимали и не принимали. Казалось, что пришло неизвестное далёко, о котором хором пели под алым знаменем в актовом зале.

Как дети большой семьи, при распаде остались с тем, с кем сказали, без собственного выбора, любви и привязанности. «Как же так, а мы? Ведь жили вместе, дружно, в огромной стране, гостили, ценили и строили общее. А теперь?» Пустота окружила души и умы миллионов людей с родиной в сердце на долгие годы.

Из окон слесарской мастерской видна дорога к проходной предприятия. Каждое утро тянется редкая вереница неспешных тёмных силуэтов. Чем ближе к турникету, на уставших лицах просыпается улыбка, грустные глаза дают блеск и глубокое ожидание радости.

Работа — единственная отдушина людей, вымученных восьмилетней войной. Беспрерывные бомбардировки, отсутствие света, воды, газа, продуктов — всё крепко сдавило сильные характеры, но не сломило.

Выросшее поколение войны научилось по звуку определять тип, расстояние и опасность прилётов. Из круга близких знакомых в живых осталось десятая часть. Старшие же постарели сильно.

Сковавшее терпение, усталость, боль.

Сборы

После утреннего дождя прояснилось небо, солнце по-весеннему устремилось в окна жёлтыми лучами, осветило игру пыли над дощатым полом, контрастом показало чертежи, стопки бумаг, столы, инструменты.

Дежурство двадцать второго февраля, обед, звонок по внутреннему. «Миша! Обзвони всех коллег, кроме пенсионеров, — хриплым голосом сообщил начальник. — Собираемся на военкомате, с собой еды на несколько дней и мыльно-рыльные принадлежности».

Вдумчиво, размеренно, внутренне собранно. Волнение мелкой искрой ощущалось в груди, но спокойно сообщил всем, упаковал своё.

Дома пустые стены, полная тишина, некому проводить, обнять в дорогу, фотографии родителей из чешского серванта улыбкой посмотрели мне вслед закрытой двери.

Тёплая погода сопровождала всю пешую, редкие ручьи и лужи пересекали путь, а родные улицы будто оглядывались молча в спину, донося эхом взрывы низкой волной.

Из военкомата разворачивали на центральный клуб района. Сталинская архитектура, аллеи парка, клёны, спящие аттракционы счастливого советского детства. Сигаретный дым густо окутывал парней и мужчин, взволнованные взгляды женщин, пронзающие слёзы детей, минорный фон.

Вечером автобус, рядом друг Димка, хороший человек, сидим молча, слушаем разговоры ребят, дорожная тряска взбадривает, на горизонте в тяжёлых облаках тонет яркое солнце, освещая последними рыжими лучами салон.

— На сборы, наверное, как в прошлый раз, на пару недель, — смотря в пол, промолвил Дима.

Прибыли затемно, голоса, толпы людей, разрозненный свет фар и мельтешение ног, бесчисленные силуэты, многие частично в форме.

Очередь быстро, оперативно: зимнюю, летнюю, берцы, мешок, чашка, ложка, котелок, каска. Надел всё, что выдали, и своё, максимально утеплился.

Ночью нарастающий холодный дождь пробрал насквозь, обсуждения и весёлые разговоры на картонках сменились тишиной и редким кашлем.

Ранним утром на построении определили кого куда, разбили по ротам, батальонам и взводам. Сформированным группам выдали в ангаре инвентарь: пилы, лопаты, топоры.

Диму и пять человек с нашей работы определили в одно отделение, шестого парнишку нам дали с другого города, он периодически бегал к своим, напрягал отсутствием.

Многие с предприятия из разных служб попали в наш батальон, бывшие начальники, слесари и инженеры теперь стали равны.

Время от времени проводили построения, проверяли, считали, перегруппировали, предлагали, кто кем будет: снайпер, стрелок, пулемётчик.

Полевая кухня днём накормила вкуснейшей перловой кашей с тушёнкой, хотя мне казалось, что у многих такая же в голове.

Расположились в ангаре, с Димой держались рядом. Заготовленную поросль, коряги, поддоны, да и всё, что смогли найти, жгли в обособленные костры, грелись. С предприятия привезли провизию долгого хранения и рулон утеплителя. Мостились к огню кучно — кто сидя, кто лёжа: рассказы под чаёк, истории из жизни.

Ночь, вооружение: автоматы, пулемёты, Диме — гранатомёт, мне чехол для переноски выстрелов. Большинство не держали в руках огнестрельное, знающие подсказали, как пользоваться, разбирать-собирать, чистить.

Пять дней мы узнавали себя по-другому, характеры человеческих закрома, бывших коллег и неслучайных судеб настраивались на общий лад.

— Построение! С вещами! Личные отдельно! — командный голос отправил колонны на погрузку в автобусы.

Прибыли на вокзал, старинный город, крупный железнодорожный узел, восемь лет назад тут шли ожесточённые бои, нанесён значительный разгром противнику.

Упорядоченная посадка в вагоны, движения выстроенных солдат, настроение дороги, улыбки, шутки, лёгкий смех. Выдали коробки пайков. «Берегите сухое!» — рекомендация старших.

Тронулись! С этого момента понял свой невозвратный путь, определённая грусть насыщала мысли.

Задумчивые взгляды ребят, сосредоточенные, устремлённые вдаль, будто окутали всё пространство, перекрывая шум вагона. Плацкарт заполнял тёплый свет, ритмично мелькая между столбов и деревьев, закат тонкой линией разделил вдали горизонт широких полей и холодного неба.

Юг

Череда долгих стоянок и странные названия, голоса станций, ожидающие и спешащие люди. Внутренний мужской стресс просил сладкого и сигарет, по общим сборам средств и пожеланий старший выполнил роль курьера.

В пути смогли отмыться и выбриться от недельного слоя, кто без личного набора, комплексно докупал через посыльных.

Тесное знакомство и приколы скрепляли, дружески подбадривали.

Прибыли, пустая местность, старые советские казармы. Разместились по максимуму тесно, сдвинули кровати, растопили печь, паёк на горячую, тепло и вкусно.

Утром построение, зарядка. Вафельные полотенца распустили на ленты, повязки — «свой», и погрузились ехать.

Плотно сидим на лавках, по бортам и между, встряска, из щели брезента свет как лазер пыли равномерно проходит по каждому, заглядывая лично.

Старый аэропорт, раскинутое сухое поле, глубокая тишина пронизана холодным ветром. Неведомость бытия плодило вопросы: «Куда? Когда?»

Ночь провели в диспетчерской вышке, набились в дальнюю мелкую комнату, дружно надышали. Уставшие, и есть простывшие, температура, кашель.

На следующий день в поле по отделениям принялись сооружать блиндажи. С территории пускали в ход всё, что нашли: покрышки, листы, металл, дрова.

Здорово обустроились — и на пятый день смена позиции, населённый пункт, клуб. Теперь есть свет и тепло, расположились везде: сцена, кулисы, зал. Вокруг здания частично окопы, блиндажи. Регулярные наряды, охрана.

Командный состав — военные, а мы обычные пацаны с предприятий: шахтёры, железнодорожники, газовики, военной специальности нет. Из душевных призваний кто стал медиком, кто поваром. Ребята по ходу учились всему. Готовили на костре макароны или крупы с тушёнкой. В определённое время обед, завтрак и ужин. Чай или кофе даже между — для согрева. Сухпайками уже почти не питались, нормально кормили.

Возили в поле на обучение, показали и рассказали, как заряжать, стрелять. После выдали патроны, боекомплект. Собрал заряды в подсумок, теперь постоянная ноша.

Часть наших ребят (по шесть-семь человек) начали забирать на блокпосты по трассе. Самостоятельно обустраивать всё: окопы, блиндажи, круглосуточное дежурство.

В начале марта морозы держались здорово, хорошо, что надел свою одежду, а ребята в том, что выдали. Многие несерьезно отнеслись и умудрились не то что одежду оставить при сдаче личных вещей, но и деньги, ключи, паспорта.

На клубе наконец-то организовали баню, бытовка на колесах, набирали воду в бак с краником, грели и купались. Ранее маленьким кипятильником вскипятишь воду в котелке, чашке, кружке, либо высокой банке из-под тушёнки, или в цинке из-под патронов, разбавишь водой, чтобы теплая была, и где-то там как-то помылся-обмылся, и с куском зеркала выбрился как смог.

«Поскорей бы всё это закончилось, вернуться домой», — нагнетали меня мысли. Чем больше мы там находились, тем сильнее скучал по обычному быту, домашней еде, нормальным условиям: поспать в кровати, побыть в тепле, под крышей, не в холодном поле под открытым небом.

— Домой приедешь, что первым делом будешь делать? — спросил Дима.
— Сразу побегу в магазин, наберу колбасы классной и выпить!
— Нормально! — согласительно кивнул.

К чему привыкли каждый день, кажется обыденным, об этом даже не думаешь, тут этому всему понимаешь цену.

Линия

Через месяц нас переместили на первую линию к вражеской стороне, вокруг пшеничные поля, длинные окопы.

В потемках построят, распределят: «Ширина… глубина… Копать туда!» На семь человек каждому по определённому куску. Пару штыков чернозём хороший, потом очень плотная глина, как камень, первую ночь одними лопатами, на следующую дорабатывали топорами и сапёрками.

Но на одном месте долго не задерживали, постоянно перемещали, привезут куда-то, только расположимся, окопы и блиндажи оборудуем — и в другое место перебрасывают.

Мороз держался ещё, повара приносили термосы с горячим чаем, потихонечку пили, согреться, вылезать нельзя, не перемешаться. В нескольких километрах зарево, взрывы, разводы по небу.

Спали мало, наутро нужно побриться, покушать и на построение. Между завтраком и обедом несколько часов вздремнуть, после обеда разные работы: мешки с песком набивать, укрепления делать.

Ночами в окопе обязательная светомаскировка, где-то выкопаешь нишу, чашечку вскипятишь горючим, сидишь вдвоём-втроём, пьешь чай или напиток с набора. Смотришь вверх, а там глубокое полотно мерцающих огней, бесконечное небо настолько огромно, ведешь линии, вспоминаешь себя ребёнком, как отец рассказывал о звёздах, показывал Медведицу, словно разговаривает с тобой.

Помню, делает розетку в квартире, зовёт меня, мелкого, объясняет всё. И как играли на кортах в теннис, как ездили велосипедами на песчаный карьер, там классно, вода голубая. Как-то заблудились, свернули не там, выехали на возвышенность, а он сбоку дальше, смотрим удивленно. «Ну ты Сусанин! Привел!» — смеётся отец.

Чаще вспоминаю запахи родного дома. На кухне уютно, каждый предмет с историей, знаешь всё на ощупь, представляешь, как мать или отец держали в руках, словно касаешься их через время и предмет.

В окно родной двор, раскидистая ива, доносятся крики из детства и зовут тебя обедать, а дома встречает родная улыбка: «Как там, что?» Пока переодеваешься, умываешься, она уже быстро на стол что-то, и садился кушать, вкусно готовила.

Она всегда меня ждала, была рада. Мама — это самые теплые воспоминания, только хорошее. Мог прийти в любой момент, поговорить, поделиться, получить совет.

Эх, не представляю, как бы они себя чувствовали, если были бы живы — где я, что со мной?

Пост

По мере продвижения вдоль трассы всё больше ребят забирали на блокпосты, в один момент нас также вызвали.

Обычно сами оборудовали места, а тут повезло: попали на готовый, неглубокий, крыша из веток, шёл дождь, и всё текло, находишься полусогнутый в луже.

Круглосуточно на посту дежурило шесть человек, распределили по часам: два часа на дороге, час отдыха и заготовка дров. Предыдущие хозяева буржуйку оставили, кусок бочки с какой-то трубой, можно греться.

Еду привозили в военных термосах — не всегда, но более-менее хорошая. С сигаретами туго было, как некурящему повезло, остальным проблема. Личных телефонов нет, связывались с родственниками только через командиров в определённое время.

На дороге останавливали машины для досмотра. С местными не контактировали. Старшее поколение нормально реагировало, даже предлагали домашнюю утварь, строго — брать нельзя, не рисковали. Молодёжь, пацаны, те, конечно, на нас смотрели двояко, могли в спину некультурно вякнуть.

Люди целыми организованными колоннами выезжали, машины с наклейками «Дети», кто-то ехал в одну сторону, кто-то в другую, кому куда, а мы коридоры.

Пошли дожди, за два часа промокнешь весь, а между дежурствами всего два часа, невозможно обсушиться, забирали в клуб, там пушка большая на топливе, меняли на полдня либо сутки, сушились, высушивались, потом обратно.

Прачки особо не было, форма одна и та же, как-то застирывали, находили свободный момент, в цинке воду согрели — и мылом. За два часа постирать, поспать, себя в порядок привести и дрова приготовить. А ещё привезут покушать, а ты только сменился, хочешь — либо ешь, либо иди спать, всё успеть нужно.

Посты менялись, добавлялись, по мере продвижения дальше уходили новые посты организовывать, дежурить. Долго не держали, пробыл месяц, так сказать, отдохнул — сменился, чередовали всех.

Когда вернулся, сильно похудел, жёсткий график, сна хорошего нет, постоянно нужно что-то делать, а основное — пост, круглосуточно находиться, останавливать, смотреть машины. Командование чётко следило, проверяло внешний вид соответственный: выбритый, чистый, стоять не как бомж.

Лето

После поста заселили в бывший пансионат, там тоже охрана периметра, дежурство по ночам и днём, наряды, служба, но после всех этих землянок — комнаты, кровати, душевые, столовая, лето, берег водохранилища, пляж, скупаться можно вечером после шести, а иногда даже днём.

Вспомнил лагерь детства: солнце, вода, бесконечная радость и смех, синие губы, дрожь и плескаться. Первая любовь, дискотеки, поцелуи…

Тут, конечно, условия получше: стиральная машина, созваниваться с родными, посылки из дома — порошки, бритвы, носки, трусы, чай, кофе нормальный, конфеты, колбасы, даже сало передавали, заворачивали по-особенному, чтобы не портилось. Некоторые мамаши умудрялись котлеты с картошкой передать, потом ищешь, где воняет, в куче посылок.

Изначально с ребятами из предприятия договорились держаться рядом, распределять всё и прочее, но появилось разногласие, отпочкование. Показали свою сущность, кто есть кто на самом деле, на что способен и горазд. «Друг за друга! Буду — не забуду!» — есть возможность пригреться, получше условия — втихаря.

С Димкой пытались максимально вместе, но меня отправили за продуктами с бригадой, пока ездил, его забрали на другую позицию, так и расстались.

Фронт продвигался далее, составили списки, кого куда, привезли на позицию, другой батальон, ротация. Меняют по очереди, побыли одни, сменили, потом другие.

Труба

Населённый пункт, самостоятельное расположение, первая линия.

Высадили с одного края позиции, три поста и блиндажи без крыши. Открытая местность, пристреляно, постоянные обстрелы, гранатомёты, танки, дроны.

Кто поблизости, быстро позанимал крайние, от предыдущих там остались лежанки и матрасы. Мне досталось относительно далеко, под трассой, между двумя разноуровневыми полями, длинная водосточная труба из бетонных колодцев, метров пятнадцать длиной, перемещаться, конечно, согнутым, диаметр больше метра, но в итоге получилось самое безопасное место.

Чужой спальник, видимо, быстро собирался, готовые лежанки, одеяла, обустроился.

После пары прилётов переселилось двое, потом один, ещё один пришёл, и ещё, пять человек из двенадцати. Обходили аккуратно друг друга, лежали в очередь.

Нас двенадцать человек мобилизованных, рядом стояли контрактники, курировали нас. Пришёл один в первый же день. «Кто что может?» — «Ничего…» — «Вы взаимозаменяемые должны быть! С автомата, пулемёта, гранатомёта! С любого вооружения!» Согласованно со всеми в определённое время нас обучали и устраивали стрельбы.

Кухня была вырыта отдельно, предыдущие ребята обустроили. Готовили днём, провизию привозили раз в пять дней. Воду привозили через день. Набирали в пятилитровые баклажки, днём на солнце нагревалась, а вечером в кустах быстро обмывались, стирались, сушились.

На передке основное, удобно тебе, необязательно бритым, самое главное, чтобы ты просто адекватен был, готовый в любой момент.

Но мы следили за собой, необязательно по форме, футболка и штаны закатить, не в берцах, а кроссовки из посылок.

При выходе из трубы сделали насыпь, круглосуточный наблюдательный пост, наготове гранатомёт, автомат, рожки запасные, сигнальные ракеты, рация.

— Мы тут как живая сигнализация. Тут все смертники. Начнём отстреливаться, на других позициях услышат, что, стрельба, значит, попёрли. Они же не будут предупреждать. Вот постоянно в режиме ожидания.

Враг

Через месяц сменили на пансионат, дежурство, но в конце сентября вернули снова на соседнюю позицию.

Первого октября, ближе к обеду, началось наступление врага. Сильная артподготовка, плотно поливали из всего. Находились в лесополосе, недалеко от трубы, блиндаж, двое.

Место пристрелянное, регулярные прилёты, бывает, снарядов двадцать — и всё, тишина, а тут два часа не прекращалось, вокруг пыль, осколки.

Заскакивают пацаны:
— Что вы тут сидите? Наступление идёт! Вам что, никто ничего не сказал?

Артобстрел послабее, интенсивность упала, по наступающей технике выпустили все гранаты, остались автоматы. «Отступать!» Небольшими группами по десять человек двинулись в сторону тыла.

Огромные раскинутые поля несобранной пшеницы, местами выжженные. Жарко, тяжело всё нести, сначала вещи побросали, потом броники. Первый в колонне: «Ёлки-палки, лепестки под ногами! Как мы так прошли, слава богу, никто не наступил!» Передохнули и далее на вторую линию, там наши на танках.

Все попрыгали на броню, уже отъезжают, отстаю, последний шёл, бегу, чтобы запрыгнуть, выбегаю на дорогу, и возле меня попадает прилёт.

Отбрасывает в сторону, кепка зависла в воздухе и упала ровно, меня как сдуло.

Пытаюсь встать, падаю, ботинок разорван, кровь, на ногу не встать.

Все уехали, никого.

На посту второй линии оказалось, дежурили двое в блиндаже, оттащили меня с дороги на обочину и обратно спрятались.

«Всё, хана, тут и останусь. Не думал, что жизнь так закончится. Мало. Жил, трудился. Друзья, знакомые, родственники. И всё, вот попал. Прощаюсь…»

Пыльным шлейфом по полю враскачку ехал гражданский зерновоз, ребята со второго батальона эвакуировали раненых. Остановились возле: «Кого тут эвакуировать?» Из блиндажа: «Какого? Тут уже никого не осталось. Всё, уже всё!»

Лежу на обочине, стоят рядом и не видят меня. Подымаю руку из последних: «Эй, мужики, меня…» Скинули борт, приподняли вдвоём — и в кузов. Рукой коснулся спины, кровь, осколок прошиб.

По пути ещё троих подобрали раненых, медик колол обезболивающее, тело окутала боль. По гладким листам металла кидает на ухабах в стороны. Кто кричал, кто стонал, кто-то молча. Пацан медик рядом сидел, пытался поддерживать, указания давал: «Ты крупный, выживешь!»

По дороге собрали ещё шесть человек, последним закинули Димку без сознания, в его руке крепко сжатое письмо, радужный пони и детский почерк кривыми буковками: «Папочка». Несколько кидков машины, и его рука расслабилась, жирной змейкой ко мне потекла бурая густая кровь, его тело покинула жизнь.

Он не сможет больше увидеть её снова маленькой, его принцессу, смеяться и бегать в догонялки, играть во дворе, проводить в школу, выпускной, институт, свадьба, маленький чудесный внук. Он навсегда останется в её памяти любимым папочкой.

Госпиталь

Привезли в госпиталь, подвал какого-то здания, сделали рентген, осмотр, отправили на операцию. Прооперировали, потом с одного госпиталя в другой, третий и за несколько дней бортом самолёта в главный.

Решили вопросы по спине, животу, кишечнику. Подняли, начало заживать.

Перевезли в другой госпиталь с ногой, основная травма, чистка, спицы, пересадка тканей, сначала решали ампутировать, но оставили.

Волонтёры — молодцы: приносили необходимое, помогали. Сильные мужчины, воины постепенно принимали себя сегодняшнего, ограниченность, закрытость, внутренние переживания.

Часто вспоминал Димку, помню тот день, когда мы первый раз познакомились. Далёкое мелкое детство, но в памяти всё цветное и теплое. «Давай дружить!» — первые слова.

Сколько дней и лет, проведённых в дворовой жизни, намотанных километров на велосипедах, ставки, рыбалка, стройки, шахты. Различные истории и ситуаций, даже игры на грани, как это было опасно, вспоминая спустя годы.

Прекрасно, когда человек тебя понимает. Мы ссорились и мирились, дрались и сходились, защищали друг друга, учили жизни себя, как это понимаем.

Взросление — и в разные пути, но ты всегда оставался самым первым другом.

Твои увлечения жечь жизнь и пробовать все что можно никогда не отворачивали тебя, ты всегда оставался настоящим.

Помню последнюю встречу, твои слова: «Дай я тебя обниму! Будь счастлив!» — и больше никогда, ты знал.

Спустя время ты пришёл во сне в наглаженных брюках, таких же, как твоя мать отправляла тебя в школу, белая рубашка. Ты сидел на краю деревянного ящика, в котором лежали шкуры побитых собак. Молча обнял и ушёл навсегда. Спи спокойно, друг.

Дома ли я уже, рядом, но мысленно нет, ещё в процессе. Когда закончу все дела, буду спокоен, наступит мир, тогда вернёмся все домой.